Кoгда ты в ужaсе выбегaешь из вaнной и pугаешься (почти матом), что туалет пеpестал cмывать… А 4-летний pебёнок говоpит: - Навеpное, это из-за меня. Я бpосила очeнь много бyмаги. Мне нyжен был кapтонный рулон. Извини, пoжалуйста. И ты вмeсто: "Сегодня никaких мyльтиков!" отвeчаешь: - Хоpошо, спасибо за честность.
Январь 1942 года. СССР. Деревня, которой больше нет на картах. От дома осталась только печь - русская, широкая, сложенная на совесть ещё до революции. Всё остальное: стены, крыша, крыльцо, где по вечерам сидели с гармошкой, - превратилось в головешки и пепел.
Две женщины в ватниках и платках, из-под которых выбиваются седые пряди (хотя какие седины - им же по тридцать), колдуют у печи. Полуразрушенной, но живой. Огонь внутри гудит ровно - берестой растопили, щепками, последними сухими поленьями, что нашли под снегом.
Как много вокруг нас тех, кто постоянно дает советы. - Сделай так… - Не ходи туда…
А еще постоянно нам запрещают…
...Мыслить. За нас это сделают "Большие Братья" в Соединенных Штатах Америки. Они гораздо лучше знают, что нам нужно, а что нам не нужно. В конце концов, добротный американский "сникерс" куда вкуснее совковой "аленки".
У каждого должен быть человек, которого не стыдно пригласить в гости, когда в квартире бардак. Если он позвонит и скажет, что через 10 минут будет, можно не запинывать носки под диван, не прятать гору глажки в шкаф. Потому что ты точно уверена - клал он на твой бардак. Причем клал настолько безоговорочно, что и бровью не поведет, когда с порога наступит на лего или влипнет босой ногой в лужу от компота.
⠀
Он распахнет дверь в квартиру, морозный или взмыленный в зависимости от погоды, скажет какое-нибудь дурацкое: - Ку-ку, а вот я! А в руках у него обязательно будет упаковка поразительно несвежего печенья из ближайшего киоска.
Однажды прихожу домой, а моя мама, взрослый человек (в анамнезе: заведующая детсадами, а затем человек, дважды восстановивший бизнес из руин дефолтов) сидит и плачет навзрыд. Сидит, в укладке, макияже и платье, и плачет навзрыд.
В причёске, макияже и шпильках - она всегда, а вот навзрыд - редко. И она плачет так, как плачут, когда потеряно всё. То есть так и не плачут вовсе. Потому что надежда не потеряна никогда.
И я боюсь спросить, потому что боюсь узнать. Но сквозь слёзы она кричит: - Ира, он!... И так - раз восемь. Или пять.
Новые публикации 
